Вход
Регистрация
Помощь
Цитата
Арена. Арена это мой дом. Мой маленький уголок в этом большом мире. В этом мертвом мире здесь на Арене я все еще чувствую себя живым. Мне больше некуда пойти. Почти пять лет прошло с тех пор, как я покинул свой прежний дом. Мертвый мир и его мертвая столица остались где-то позади. Изредка я смотрю на них, вспоминаю счастливые деньки, когда город казался мне таким живым, когда я видел мир в красках. Но теперь мир кажется мне черно-белым, а город мертвым. Мне некуда больше пойти. В таверне, с которой началось мое знакомство с этим миром селится всякий сброд, а ее прежние постояльцы опускаются до того же уровня, и вот я уже не отличаю одних от других. Друзья? Враги? Какая мне разница, если они для меня все на одно лицо. Меня окружают призраки. Вся моя жизнь, нет, все мое существование в этом мире напоминает сон. Скорее даже не сон потому, что сны вызывают хоть какие-то эмоции, а это скорее похоже на дрему, когда уже не бодрствуешь, но еще не спишь, когда находишься на грани между сознанием и забвением. Но что-то или кто-то не дает мне окунуться в это сладостное забвение. Этот сказочный мир, постоянно кто-то приносит в него мирскую грязь, повсюду звучат отголоски реальности, серых будней. И вот уже нет сказки. На смену ей пришла злополучная дрема. Город умирает. Плевать на город! Вместе с этим проклятым городом умирает мой мир. Я не могу это допустить. Я слишком долго был в стороне. Отвлекался на осточертевший мне «реальный» мир. Хватит! Настала пора мне вернуться и навести порядок. Мой порядок. Эта чертова дрема, эта серая грязь убила мою светлую сказку. Добро часто лежит под ногами апатии. Лежит и не может подняться. Но я помогу. Постараюсь помочь. Иногда, чтобы осознать истинную стоимость того, что имели, нужно это потерять. И белое всегда белее на фоне черного. Ничего. Скоро полетят головы, и будет протянута окровавленная рука помощи.
Мои глаза закрыты. В ушах свистит ветер. Кажется, я лежу на земле. Подо мной трава. И несколько мелких камней. Но среди них не ползают жучки и паучки. В мертвом мире совсем не осталось жизни. Разве что черви. Ленивые черви. Их жирные, истекающие слизью тельца лежат в бесплодной земле. От этих червей нет никакого прока. Разве что откопать парочку да насадить их на крючок удочки и пойти на рыбалку? Но в местных озерах вся рыба плавает кверху брюхом. Тогда остается только наслаждаться процессом насаживания червяков одного за другим на крюк и наблюдать за тем как они беспомощно корчатся, когда острие протыкает их розовые тушки и из них вытекает кровь. А другие черви в это время прикидываются змеями, поднимают свои плоские головы и пытаются шипеть беззубыми ртами. А что им еще остается делать? Из-за лени они так зажирели, что даже забыли, как ползать. Ничего. Скоро они обязательно вспомнят. Прежде всего, вспомнят, что такое страх. Скоро я пойду на рыбалку.
Я нарочно вдыхаю полной грудью. Пытаюсь «распробовать» ветер. Какие запахи он несет? Как я и ожидал. Я чувствую запах разложения. Что еще можно ожидать от мертвого мира? Зато это настоящий рай для некрофилов. Судя по запаху, найти труп пустяк. Другое дело, каким же надо быть извращенцем, чтобы позариться на труп, настолько обезображенный гниением? И все же я постараюсь найти тела не тронутые тленом. Найду и реанимирую. Но это как с тлеющими угольками. Всегда можно попытаться раздуть пламя. Но в конце они все равно сгорят. А! Еще один вдох. Приятный запах гари. Я чувствую этот запах. Я наслаждаюсь им. Неподалеку горит погребальный костер. Самый грандиозный погребальный костер из всех, которые когда-либо горели в этом мире! Ведь в нем горит почти два десятка тел. Еще живых тел. Но именно пламя делает их живыми. Правда, некоторые не выдержали его жара и сгорели. Ничего. Это необходимая жертва. Жертва, которую принес я, когда разводил огонь.
Я открываю глаза. Надо мной весит серое небо. Как предсказуемо. Какого еще цвета может быть небо мертвого мира? Как кожа мертвеца, оно покрыто трупными пятнами. Оно уже разлагается и смердит. Именно его вонь смеет перебивать дорогой мне запах живительного огня. Ничего, скоро небо заалеет от света пламени, а потом вверх поднимутся столпы дыма. Ах! Как я люблю дым костров!
Я осторожно приподнимаю голову и осматриваю свое тело. Я смотрю и невольно улыбаюсь. Мне хочется смеяться. В этом мире я могу быть таким, каким захочу. Кому, какое дело, какое тело я хочу?! Наверное, прежде всего, это мое дело. Это мой выбор. Мое отражение. Или мое второе «Я»? Когда-то так оно и было. Когда этот мир был живым. К сожалению, часть меня умерла вместе с ним. Я перестал думать, что мое тело в этом мире это я или часть меня, и начал думать, что это всего лишь мое отражение, моя маска. Теперь я понимаю, что когда так решил, мое второе «Я» действительно превратилось в кусок картона. Я стал одним из тех живых мертвецов, которых так ненавижу. Но я хочу жить. Жить в этом мире и быть его жизнью или ее частью. Не знаю, можно ли говорить о таком свойстве жизни как смерть. Для меня это всего лишь одно из ее проявлений, но, думаю, что одно можно сказать наверняка. Все живое испытывает боль. Тот, кто не испытывает никакой боли, мертв. И я, чтобы жить, буду испытывать боль. Я постоянно буду испытывать боль. Я стану болью. Своей. И чужой. Моя душа болит. Боль стержень моего разума. А мое тело станет ее воплощением. Ничего. Это мой выбор. Выбор есть у каждого. Остальное дурной сон, который я постараюсь превратить в кошмар. Сказка начинается.
Мертвый город остался позади. С одной стороны его пожирало пламя войны. С другой стервятники. Если смотреть на это так, то так или иначе городу суждено было служить источником жизни. Падальщики кормились его сладковатой разлагавшейся плотью и расчищали место, а после огня должна была остаться зола, которая сдобрила бы почву. А плодородная почва заросла бы бурьяном. Война, несомненно, разнообразила городскую жизнь, вернее, смерть. Пускай не все ее принимали, а потому она скорее была всего лишь частью истории мертвого города, но не частью самого города, и все же, от нее было больше пользы, чем от тех оборотней, которые когда-то делали город живым, а теперь превратились в призраков, бродящих по его безжизненным уголкам. Конечно, я не вправе осуждать их. Ведь сложно по-настоящему прожить одну жизнь. Что же тогда можно сказать о двух? И все же я их ненавидел. Нет, скорее презирал. Ненависть нужно заслужить. Впрочем, как и презрение, но презрение в отличие от ненависти заслужить гораздо проще. Все мои надежды были связанны с войной. Война была той вспышкой света, которая озарило сонное царство. И все же я поставил не на ту лошадь.
Мертвый город был одним из множества перекрестков миров. Новые жители, если, конечно, они не были порождениями самого города, попадали сюда из других подобных миров. Была, правда, возможность родиться кому-то в городе, но на моей памяти не было еще ни одного такого случая. Чаще в него приходили из «дальних стран». Впрочем, я сам когда-то пришел в него из «одной далекой страны». Теперь же я понимал, что все было гораздо печальнее. У меня были свои причины желать, чтобы в городе вновь играла жизнь. Но вернуть жизнь в целый город я не мог. Да и это был не мой город. То есть это была не та часть этого мира, жизни которой я хотел, прежде всего. Прежде всего, я хотел, чтобы жизнь вернулась в самое дорогое для меня место в этом мире. Я хотел, чтобы вновь наполнились трибуны Арены, и, чтобы кровь проливалась на золотой песок под ликующие крики зрителей.
Мертвый город остался позади. Передо мной стояла статуя в шесть раз больше меня, вылитая из стали. Сторонний наблюдатель нашел бы между мной и этой статуей много общего. Вот только я уже не мог найти между нами ничего похожего. Гордец указывал своей рукой на Арену. Мол, посмотрите на нее. Не красавица ли? А между тем красавица покрылась толстым слоем пыли, местами даже заросла плющом и плесенью. Ее своды испещрены трещинами, в коридорах разбросан мусор, оружие гладиаторов проела ржавчина. Эх, статуя, жалко, что твоя сталь не ржавеет.
Склонившись над постаментом, взглядом я пробежал по выгравированным на нем надписям. Как ни странно, золото не обманывало. Друг действительно познавался в беде. Но здесь это было неуместно. А остальное и вовсе звучало как ересь. Правила! Устанавливать правила имеют право только те, на кого они будут распространяться. А диктатура ни к чему хорошему не приводит. Где тот диктатор, который написал эти правила?! Вот он стоит перед своей статуей и сам себя презирает. Я даже не заслуживал собственной ненависти. Только презрение.
Ярость переполняла меня. Моя ярость была настолько сильна, что у меня закипала кровь. Я сжимал кулаки с такой силой, что ногти впивались в ладони, и кровь начинала стекать по пальцам. Мог ли я что-нибудь изменить? Как-то исправить свои ошибки? Вернуть жизнь в это место? Арена, пожалуйста, не умирай. Не становись таким же трупом, как город, которому ты принадлежала. Пожалуйста! От злости и осознания собственного бессилия я направил свой гнев на статую. Слово помешанный я заколотил по постаменту руками. Я сжимал кулаки и бил, бил. Я разбивал костяшки в кровь, моя красная кровь стекала по стальному изваянию, заливала глупые правила и орошала землю. А статуя начала светится. Она словно горела изнутри. Но я не обращал на это никакого внимания. Я просто продолжал бить и разбивать свои руки, пытаясь сломать то, что считал символом тирании. А потом я почувствовал боль, которую так жаждал. Статуя раскалилась до бела и потекла жидким металлом на землю и на мои руки. Я ощутил запах паленого мяса. Я понял, что это горели мои руки, но свет от статуи слепил мои глаза и мой разум. Я продолжал бить. И с каждым ударом я чувствовал, как металл становился все мягче и мягче. А потом одним ударом я рассек постамент, и, накренившись, статуя рухнула на землю.
Мои руки горели. Ожоги доставляли мне дикую боль. Я едва не лишился рук. И не лишился их лишь потому, что не хотел этого. Они могли обуглиться, но вместо этого просто были обожжены. «Просто» ожоги, боль от которых обычного человека либо убила бы, либо свела с ума. К своему счастью или несчастью, в этом мире я не был обычным человеком. Одним усилием воли я мог бы излечить свои раны. Но эти раны, эта боль от них заставляла чувствовать себя живым. Рядом лежала уродливая почерневшая статуя. Глядя на нее, испытывая непередаваемую боль, я смеялся. Смеялся, как только могут смеяться сумасшедшие. В ушах свистел ветер. В воздухе чувствовались разложение и гарь. Небо заволокли серые облака. Передо мной лежала моя изуродованная статуя, и возвышалось заброшенная Арена. Мои руки до локтей были обожжены, а я смеялся. Смеялся и плакал. Потому, что мне не хватало тех, кто когда-то вместе со мной приходил сюда. От этого я чувствовал себя одиноким. Поэтому болела душа. А осознание собственной беспомощности медленно убивало разум. А что такое перед этим боль телесная? Боль отравляла меня как яд. Зло. Безумие. Боль! Я хотел излить свою боль. Я хотел ненавидеть кого-нибудь, чтобы мне стало легче. Но я ненавидел себя. Я плакал. Я рыдал. Я прижимал почерневшие окостеневшие пальцы к лицу, закрывал глаза, стискивал зубы и выл как раненный зверь. Как зверь, загнанный в угол. Мне хотелось упасть на колени, припасть лицом к земле и сделать вид, что ничего этого не было. Притвориться одним из этих безликих призраков, что населяют мертвый город и точно так же, как беспокойный дух бродить по коридорам Арены, смотреть на ее посеревший песок и печалиться о том, что в мой дом теперь очень редко заходят гости. Тоскливо вздохнув, я посмотрел на его ворота. Это мой дом. Покрытые трещинами серые своды, запыленные заплесневевшие коридоры и круг песка, на который когда-то проливалась настоящая кровь. Что-то подсказывало мне, что нужно навестить этого моего старого друга. Повинуясь предчувствию я пошел вперед по коридорам Арены прямиком к ее сердцу, в круг поединков.
Мои глаза закрыты. В ушах свистит ветер. Кажется, я лежу на земле. Подо мной трава. И несколько мелких камней. Но среди них не ползают жучки и паучки. В мертвом мире совсем не осталось жизни. Разве что черви. Ленивые черви. Их жирные, истекающие слизью тельца лежат в бесплодной земле. От этих червей нет никакого прока. Разве что откопать парочку да насадить их на крючок удочки и пойти на рыбалку? Но в местных озерах вся рыба плавает кверху брюхом. Тогда остается только наслаждаться процессом насаживания червяков одного за другим на крюк и наблюдать за тем как они беспомощно корчатся, когда острие протыкает их розовые тушки и из них вытекает кровь. А другие черви в это время прикидываются змеями, поднимают свои плоские головы и пытаются шипеть беззубыми ртами. А что им еще остается делать? Из-за лени они так зажирели, что даже забыли, как ползать. Ничего. Скоро они обязательно вспомнят. Прежде всего, вспомнят, что такое страх. Скоро я пойду на рыбалку.
Я нарочно вдыхаю полной грудью. Пытаюсь «распробовать» ветер. Какие запахи он несет? Как я и ожидал. Я чувствую запах разложения. Что еще можно ожидать от мертвого мира? Зато это настоящий рай для некрофилов. Судя по запаху, найти труп пустяк. Другое дело, каким же надо быть извращенцем, чтобы позариться на труп, настолько обезображенный гниением? И все же я постараюсь найти тела не тронутые тленом. Найду и реанимирую. Но это как с тлеющими угольками. Всегда можно попытаться раздуть пламя. Но в конце они все равно сгорят. А! Еще один вдох. Приятный запах гари. Я чувствую этот запах. Я наслаждаюсь им. Неподалеку горит погребальный костер. Самый грандиозный погребальный костер из всех, которые когда-либо горели в этом мире! Ведь в нем горит почти два десятка тел. Еще живых тел. Но именно пламя делает их живыми. Правда, некоторые не выдержали его жара и сгорели. Ничего. Это необходимая жертва. Жертва, которую принес я, когда разводил огонь.
Я открываю глаза. Надо мной весит серое небо. Как предсказуемо. Какого еще цвета может быть небо мертвого мира? Как кожа мертвеца, оно покрыто трупными пятнами. Оно уже разлагается и смердит. Именно его вонь смеет перебивать дорогой мне запах живительного огня. Ничего, скоро небо заалеет от света пламени, а потом вверх поднимутся столпы дыма. Ах! Как я люблю дым костров!
Я осторожно приподнимаю голову и осматриваю свое тело. Я смотрю и невольно улыбаюсь. Мне хочется смеяться. В этом мире я могу быть таким, каким захочу. Кому, какое дело, какое тело я хочу?! Наверное, прежде всего, это мое дело. Это мой выбор. Мое отражение. Или мое второе «Я»? Когда-то так оно и было. Когда этот мир был живым. К сожалению, часть меня умерла вместе с ним. Я перестал думать, что мое тело в этом мире это я или часть меня, и начал думать, что это всего лишь мое отражение, моя маска. Теперь я понимаю, что когда так решил, мое второе «Я» действительно превратилось в кусок картона. Я стал одним из тех живых мертвецов, которых так ненавижу. Но я хочу жить. Жить в этом мире и быть его жизнью или ее частью. Не знаю, можно ли говорить о таком свойстве жизни как смерть. Для меня это всего лишь одно из ее проявлений, но, думаю, что одно можно сказать наверняка. Все живое испытывает боль. Тот, кто не испытывает никакой боли, мертв. И я, чтобы жить, буду испытывать боль. Я постоянно буду испытывать боль. Я стану болью. Своей. И чужой. Моя душа болит. Боль стержень моего разума. А мое тело станет ее воплощением. Ничего. Это мой выбор. Выбор есть у каждого. Остальное дурной сон, который я постараюсь превратить в кошмар. Сказка начинается.
Мертвый город остался позади. С одной стороны его пожирало пламя войны. С другой стервятники. Если смотреть на это так, то так или иначе городу суждено было служить источником жизни. Падальщики кормились его сладковатой разлагавшейся плотью и расчищали место, а после огня должна была остаться зола, которая сдобрила бы почву. А плодородная почва заросла бы бурьяном. Война, несомненно, разнообразила городскую жизнь, вернее, смерть. Пускай не все ее принимали, а потому она скорее была всего лишь частью истории мертвого города, но не частью самого города, и все же, от нее было больше пользы, чем от тех оборотней, которые когда-то делали город живым, а теперь превратились в призраков, бродящих по его безжизненным уголкам. Конечно, я не вправе осуждать их. Ведь сложно по-настоящему прожить одну жизнь. Что же тогда можно сказать о двух? И все же я их ненавидел. Нет, скорее презирал. Ненависть нужно заслужить. Впрочем, как и презрение, но презрение в отличие от ненависти заслужить гораздо проще. Все мои надежды были связанны с войной. Война была той вспышкой света, которая озарило сонное царство. И все же я поставил не на ту лошадь.
Мертвый город был одним из множества перекрестков миров. Новые жители, если, конечно, они не были порождениями самого города, попадали сюда из других подобных миров. Была, правда, возможность родиться кому-то в городе, но на моей памяти не было еще ни одного такого случая. Чаще в него приходили из «дальних стран». Впрочем, я сам когда-то пришел в него из «одной далекой страны». Теперь же я понимал, что все было гораздо печальнее. У меня были свои причины желать, чтобы в городе вновь играла жизнь. Но вернуть жизнь в целый город я не мог. Да и это был не мой город. То есть это была не та часть этого мира, жизни которой я хотел, прежде всего. Прежде всего, я хотел, чтобы жизнь вернулась в самое дорогое для меня место в этом мире. Я хотел, чтобы вновь наполнились трибуны Арены, и, чтобы кровь проливалась на золотой песок под ликующие крики зрителей.
Мертвый город остался позади. Передо мной стояла статуя в шесть раз больше меня, вылитая из стали. Сторонний наблюдатель нашел бы между мной и этой статуей много общего. Вот только я уже не мог найти между нами ничего похожего. Гордец указывал своей рукой на Арену. Мол, посмотрите на нее. Не красавица ли? А между тем красавица покрылась толстым слоем пыли, местами даже заросла плющом и плесенью. Ее своды испещрены трещинами, в коридорах разбросан мусор, оружие гладиаторов проела ржавчина. Эх, статуя, жалко, что твоя сталь не ржавеет.
Склонившись над постаментом, взглядом я пробежал по выгравированным на нем надписям. Как ни странно, золото не обманывало. Друг действительно познавался в беде. Но здесь это было неуместно. А остальное и вовсе звучало как ересь. Правила! Устанавливать правила имеют право только те, на кого они будут распространяться. А диктатура ни к чему хорошему не приводит. Где тот диктатор, который написал эти правила?! Вот он стоит перед своей статуей и сам себя презирает. Я даже не заслуживал собственной ненависти. Только презрение.
Ярость переполняла меня. Моя ярость была настолько сильна, что у меня закипала кровь. Я сжимал кулаки с такой силой, что ногти впивались в ладони, и кровь начинала стекать по пальцам. Мог ли я что-нибудь изменить? Как-то исправить свои ошибки? Вернуть жизнь в это место? Арена, пожалуйста, не умирай. Не становись таким же трупом, как город, которому ты принадлежала. Пожалуйста! От злости и осознания собственного бессилия я направил свой гнев на статую. Слово помешанный я заколотил по постаменту руками. Я сжимал кулаки и бил, бил. Я разбивал костяшки в кровь, моя красная кровь стекала по стальному изваянию, заливала глупые правила и орошала землю. А статуя начала светится. Она словно горела изнутри. Но я не обращал на это никакого внимания. Я просто продолжал бить и разбивать свои руки, пытаясь сломать то, что считал символом тирании. А потом я почувствовал боль, которую так жаждал. Статуя раскалилась до бела и потекла жидким металлом на землю и на мои руки. Я ощутил запах паленого мяса. Я понял, что это горели мои руки, но свет от статуи слепил мои глаза и мой разум. Я продолжал бить. И с каждым ударом я чувствовал, как металл становился все мягче и мягче. А потом одним ударом я рассек постамент, и, накренившись, статуя рухнула на землю.
Мои руки горели. Ожоги доставляли мне дикую боль. Я едва не лишился рук. И не лишился их лишь потому, что не хотел этого. Они могли обуглиться, но вместо этого просто были обожжены. «Просто» ожоги, боль от которых обычного человека либо убила бы, либо свела с ума. К своему счастью или несчастью, в этом мире я не был обычным человеком. Одним усилием воли я мог бы излечить свои раны. Но эти раны, эта боль от них заставляла чувствовать себя живым. Рядом лежала уродливая почерневшая статуя. Глядя на нее, испытывая непередаваемую боль, я смеялся. Смеялся, как только могут смеяться сумасшедшие. В ушах свистел ветер. В воздухе чувствовались разложение и гарь. Небо заволокли серые облака. Передо мной лежала моя изуродованная статуя, и возвышалось заброшенная Арена. Мои руки до локтей были обожжены, а я смеялся. Смеялся и плакал. Потому, что мне не хватало тех, кто когда-то вместе со мной приходил сюда. От этого я чувствовал себя одиноким. Поэтому болела душа. А осознание собственной беспомощности медленно убивало разум. А что такое перед этим боль телесная? Боль отравляла меня как яд. Зло. Безумие. Боль! Я хотел излить свою боль. Я хотел ненавидеть кого-нибудь, чтобы мне стало легче. Но я ненавидел себя. Я плакал. Я рыдал. Я прижимал почерневшие окостеневшие пальцы к лицу, закрывал глаза, стискивал зубы и выл как раненный зверь. Как зверь, загнанный в угол. Мне хотелось упасть на колени, припасть лицом к земле и сделать вид, что ничего этого не было. Притвориться одним из этих безликих призраков, что населяют мертвый город и точно так же, как беспокойный дух бродить по коридорам Арены, смотреть на ее посеревший песок и печалиться о том, что в мой дом теперь очень редко заходят гости. Тоскливо вздохнув, я посмотрел на его ворота. Это мой дом. Покрытые трещинами серые своды, запыленные заплесневевшие коридоры и круг песка, на который когда-то проливалась настоящая кровь. Что-то подсказывало мне, что нужно навестить этого моего старого друга. Повинуясь предчувствию я пошел вперед по коридорам Арены прямиком к ее сердцу, в круг поединков.
Цитата
Яркий свет. Горящие кровью лица, с красными, безумными глазами. Всеобщие крики, подобное кваканью лягушек на болоте. Здесь можно увидеть всё: любовь и ненависть, дружбу и вражду, победы и поражения. Именно тут встречаются для захватывающих словесных поединков десятки людей.
Да, это Она. Гладиаторская Кафедра. Отбросив мечи и топоры, посохи и волшебные палочки воины и воительницы сменили военный костюм на мантии, натянули шляпы и очки (для устрашения своих интеллектуальных оппонентов) и начали обсуждать актуальные вопросы, вопросы жизни и смерти. Да, именно них. Правила.
Для Гладиаторской Кафедры всегда найдётся тема для дебатов. Каждая новая школа магии, прежде чем будет реально использована в бою, должна быть одобрена Гладиаторской Кафедрой. Старые воины уже давно не сражались, они предпочитают заседать в Гладиаторской Кафедре. А молодые, как известно, имеют тенденцию подражать старшим. Поэтому все уже давно забыли, когда в последний раз сражались и сражались ли вообще, но все прекрасно понимают (или не понимают, но скоро поймут), что йогов и Демонов надо объявить вне закона, т.к. такую магию не подобает использовать честным воинам.
Лихорадка. «Правильная» лихорадка была на Арене. Я тоже был депутатом в Гладиаторской Кафедре, тоже активно обсуждал предстоящие экспериментальные бои, которым не суждено было начаться, участвовал в редакции многих Правил и т.п. Но я стал замечать, что несмотря на то, что с каждым разом правила становились всё лучше и лучше, а бои всё зрелищнее и креативнее, сама Арена становилась всё мертвей и скучней.
Я чувствовал это с каждым днём всё сильней и сильней. Однажды, после очередной горячей дискуссии в Гладиаторской Кафедре, я устало вышел оттуда, было уже поздно. Была жуткая жара, и от жары все были в кошмарном настроении, озлобленные какие-то. Я не был исключением. Со мной вышло ещё несколько гладиаторов, сначала мы недовольно обсудили сегодняшнее заседание, а потом как-то незаметно разошлись. Я пошёл в сторону полуживой- полумёртвой Таверны «Се.Л.». Голова болела, я чувствовал, как пульсирует кровь в мозгу. Наверное, у меня была высокая температура. Дыхание было короткое и частое, как у взбешённых людей.
Гадюка в голове. Мысль о Правилах всё не вылетала из головы. В Таверне было тихо, как и в самом городе. Смердящий запах. Разлагающееся мясо. Я увидел гнома, он спал и видимо спал уже довольно долго. Заказанная им курица давно протухла, а он всё спал. Никто на это не обращал никакого внимания.
Едва-едва свыкнувшись с этим запахом, я стал осматриваться дальше. Трое тихо сидели в углу, табачный дым из трубок лишал меня удовольствия разглядеть их владельцев. Было слышно, что они обсуждали свои былые подвиги. Напротив сидела тройка молодых ведьмочек. Двое наводили красоту, а третья, молча, и с достоинством пила чай. За другим столом сидели два мальчика, беспечно играющие в крестики-нолики. Ещё в таверне сидел какой-то молчаливый тип, мрачно протирающий свой меч от чьей-то крови. Я пытался когда-то с ним подружиться, но он каждый раз прогонял меня, словно дикий зверь к своей территории, не подпускал никого к себе. Занятый мыслями о Правилах, я не заметил, что не хватает ещё одного завсегдатая Таверны.
Лестница, ведущая к номерам, была настолько ветхая, что я всегда изо всех сил сжимал перила, боясь упасть. Но в этот раз я перемахнул всю лестницу одним прыжком, забыв о перилах. Меня осенила очередная гениальная мысль, и я спешил в номер, чтобы записать её. Я открыл дверь в свою комнату, когда вдруг обнаружил, что за дверью меня ожидал не моё скромное жилище, а коридор Арены. Я не мог перепутать, это был именно он.
И я решился. «Так тому и быть», - подумал я и пошёл в круг Арены, надеясь кого-нибудь встретить там
Да, это Она. Гладиаторская Кафедра. Отбросив мечи и топоры, посохи и волшебные палочки воины и воительницы сменили военный костюм на мантии, натянули шляпы и очки (для устрашения своих интеллектуальных оппонентов) и начали обсуждать актуальные вопросы, вопросы жизни и смерти. Да, именно них. Правила.
Для Гладиаторской Кафедры всегда найдётся тема для дебатов. Каждая новая школа магии, прежде чем будет реально использована в бою, должна быть одобрена Гладиаторской Кафедрой. Старые воины уже давно не сражались, они предпочитают заседать в Гладиаторской Кафедре. А молодые, как известно, имеют тенденцию подражать старшим. Поэтому все уже давно забыли, когда в последний раз сражались и сражались ли вообще, но все прекрасно понимают (или не понимают, но скоро поймут), что йогов и Демонов надо объявить вне закона, т.к. такую магию не подобает использовать честным воинам.
Лихорадка. «Правильная» лихорадка была на Арене. Я тоже был депутатом в Гладиаторской Кафедре, тоже активно обсуждал предстоящие экспериментальные бои, которым не суждено было начаться, участвовал в редакции многих Правил и т.п. Но я стал замечать, что несмотря на то, что с каждым разом правила становились всё лучше и лучше, а бои всё зрелищнее и креативнее, сама Арена становилась всё мертвей и скучней.
Я чувствовал это с каждым днём всё сильней и сильней. Однажды, после очередной горячей дискуссии в Гладиаторской Кафедре, я устало вышел оттуда, было уже поздно. Была жуткая жара, и от жары все были в кошмарном настроении, озлобленные какие-то. Я не был исключением. Со мной вышло ещё несколько гладиаторов, сначала мы недовольно обсудили сегодняшнее заседание, а потом как-то незаметно разошлись. Я пошёл в сторону полуживой- полумёртвой Таверны «Се.Л.». Голова болела, я чувствовал, как пульсирует кровь в мозгу. Наверное, у меня была высокая температура. Дыхание было короткое и частое, как у взбешённых людей.
Гадюка в голове. Мысль о Правилах всё не вылетала из головы. В Таверне было тихо, как и в самом городе. Смердящий запах. Разлагающееся мясо. Я увидел гнома, он спал и видимо спал уже довольно долго. Заказанная им курица давно протухла, а он всё спал. Никто на это не обращал никакого внимания.
Едва-едва свыкнувшись с этим запахом, я стал осматриваться дальше. Трое тихо сидели в углу, табачный дым из трубок лишал меня удовольствия разглядеть их владельцев. Было слышно, что они обсуждали свои былые подвиги. Напротив сидела тройка молодых ведьмочек. Двое наводили красоту, а третья, молча, и с достоинством пила чай. За другим столом сидели два мальчика, беспечно играющие в крестики-нолики. Ещё в таверне сидел какой-то молчаливый тип, мрачно протирающий свой меч от чьей-то крови. Я пытался когда-то с ним подружиться, но он каждый раз прогонял меня, словно дикий зверь к своей территории, не подпускал никого к себе. Занятый мыслями о Правилах, я не заметил, что не хватает ещё одного завсегдатая Таверны.
Лестница, ведущая к номерам, была настолько ветхая, что я всегда изо всех сил сжимал перила, боясь упасть. Но в этот раз я перемахнул всю лестницу одним прыжком, забыв о перилах. Меня осенила очередная гениальная мысль, и я спешил в номер, чтобы записать её. Я открыл дверь в свою комнату, когда вдруг обнаружил, что за дверью меня ожидал не моё скромное жилище, а коридор Арены. Я не мог перепутать, это был именно он.
И я решился. «Так тому и быть», - подумал я и пошёл в круг Арены, надеясь кого-нибудь встретить там
Зачем я сражался? Сложный вопрос. Ответ можно было найти в моем прошлом. Но о моем прошлом известно было не многим. Мало кто знал о моем проклятье и о том, что заставляло меня снова и снова выходить на Арену. Арена. Для меня это было слово с большой буквы. Арена была моей страстью. Так или иначе, я мог достичь своей цели. Но именно Арена стала моим выбором. Сказать, что я был жестоким человеком. Вряд ли. Я любил помогать людям. Я дорожил дружбой. Но почему-то мне всегда нужна была какая-то отдушина. Несколько раз в своей жизни я был вором. Несколько раз я был наемником. Причем не наемным рабочим, а наемным мечом. Прежде чем я остановился в мертвом городе, я успел научиться махать кулаками и мечом. Хотя магия все же была в моей крови. Много всего было. Слишком много. В этом мире в этом городе на выбор у меня было два пути. Я мог остаться сказочником или мог сражаться на Арене. Я мог заниматься и тем и другим. Возможно, я бы и занимался и тем и другим. Но пока я предпочитал сражение всему остальному. Уж не так много было вещей в этом мире, ради которых я хотел жить. Конечно, я хотел жить и подсознательно боялся смерти. И все же я ощущал, что живу, только когда вместе с тем ощущал, что мне в затылок дышит смерть. А после всего этого на те деньги, которые приносили бои, можно было неплохо набраться в местном трактире. Для меня все было слишком сложно. Особенно в последнее время.
Длина Арены была больше 85 метров. Ширина больше 53. Ее окружали 50-метровые стены. Рядом с этими стенами я чувствовал себя какой-то букашкой. Жуком в банке, который смотрел со дна куда-то вверх. А там сверху на меня смотрели любопытные глаза. Колизей мог вместить до 87 тысяч зрителей. Смерть здесь была штукой не из приятных. Недовольный вой толпы. Пальцы, опущенные вниз, не предвещавшие ничего хорошего. Умирать вот так вот было совсем неприятно. Даже как-то стыдно, наверное. Это было что-то вроде, какого же черта я вообще подался в гладиаторы? Какого черта теперь вот так вот бесславно умирал? Но что, если ты умирал, а толпа плакала? Потому что любила тебя. Пожалуй, не было у меня большей мечты, чем умереть, сражаясь на глазах у 87 тысяч человек. Сражаясь под радостные крики завороженной толпы, которая бы славила меня, приклонялась передо мной, обожествляла при жизни. А в момент моей смерти заплакали все 87 тысяч. Все встали и опустили головы. А кто-то сказал что-то такое, отчего бы и я, если бы мог, прослезился. От счастья.
Мне повезло. По-видимому, на Арене недавно проходил очередной бой, и один проход остался открыт. Остальные были перекрыты окованными шипами решетками. Чтобы поднять их обычно использовали нескольких рабов. Все-таки металлические решетки весели слишком много для простого человека. Конечно, мертвый город населяли самые разные существа. Были среди них и такие, кто обладал феноменальной физической силой и в обычных условиях запросто смяли бы решетку несколькими пинками, но в том-то и было дело, что Арену язык не поворачивался назвать обычной. А необычность этого места заключалась в том, что оно буквально от фундамента до последних блоков в самой высокой стене было пронизано волшебством. В мертвом городе было по-настоящему много выдающихся боевых магов, которые составляли большую часть местных гладиаторов, а потому было сделано все возможное, чтобы Колизей не рухнул в первом же их столкновении. Конечно, основная часть заклинаний пришлась на Арену, т.к. именно на ней выступали гладиаторы. Под землей на глубине 4 метров ее фундамент обтекало непроницаемое магическое поле, поднимавшееся по стенам и образовывавшее над Ареной прозрачный купол. Таким образом, гладиаторы сражались внутри эдакой неправильной полусферы, защищавшей зрителей от возможного попадания случайно направленного в них снаряда или заклинания. В общем и целом это была неплохая задумка. И не смотря на свою простоту, она работала.
В последнее время сражения на Арене происходили все реже и реже. Возможно, отчасти это была и моя вина. В любом случае мне было обидно смотреть на то, как мое детище умирало. Вдвойне обидно было, когда я возвращался к мысли, что в этом был виноват я. Поэтому я считал, что именно мне нужно попытаться все исправить. Так или иначе, я был тем, кто когда-то дал жизнь Арене. А потом бесславно переложил свои обязанности на плечи Клавдия и покинул и Колизей, и мертвый город. До последнего времени я не задумывался над этим своим поступком. Все-таки у меня были свои причины. Так я оправдывался перед самим собой. Но теперь я искренне сожалел о содеянном. Особенно сожалел о том, что сделал, когда вернулся. Одним словом мне было стыдно за свои поступки. И я надеялся, что хоть как-то смогу исправить свои ошибки и искупить свою вину.
Открытые ворота остались позади. Я прошел от них до противоположной стороны Арены и теперь стоял рядом с другими воротами, плечом прислонившись к стене. Я положил руку на ее блок и прогладил шершавую поверхность. Магическая оболочка из-за своей незначительной толщины абсолютно не мешала пальцам касаться холодного слегка влажного камня. К сожалению, не смотря ни на какую магию, разложение коснулось и его. Блок потемнел, покрылся трещинами, местами от него откалывались небольшие куски, теперь удерживаемые полем. В трещинах, в которые попадали лучи света, виднелись маленькие капельки воды. К сожалению, ничто не вечно, и когда-нибудь Арена исчезнет. Сначала ее покинут гладиаторы. Перестанут давать представления. Возможно, что-то заменит гладиаторские бои, но в конечном итоге Колизей покинут зрители. Может быть, он превратится в достопримечательность. Хм. В культурную ценность! А потом его совсем забудут. Колизей останется наедине с самим собой. И больше никто никогда не выйдет на Арену. Камень за камнем это место превратится в пыль. А пыль разнесет по миру ветер. И последний оплот моей жизни умрет. Все мы когда-нибудь умрем. Но, надеюсь, я умру раньше, чем Арена. Все-таки это тяжело переживать своих детей.
Мне показалось или издалека до меня донесся скрип песка. Как будто кто-то тяжелыми шагами ступал на Арену. Мое сердце вздрогнуло и забилось сильнее. У меня появилась новая надежда. Очередная надежда. Лишь бы она не была такой как предыдущие. Лишь бы она не закончилась ничем. Тяжелов выдохнув, посмотрев на то, как на стене от моего дыхания образуются капельки влаги, я сглотнул и обернулся. Слух не подвел меня. Хотя нет, все-таки подвел. Удивительно, как я не услышал раньше цоканье конских копыт о каменные полы Колизея? Нет, конечно, я слышал, но, по-видимому, не придавал этому никакого значения или решил, что это лошадь неведомо как забредшая сюда. Наверное, я так сильно погрузился в свои мысли, что отвлечь меня от них мог только до дрожи знакомый звук противника, выходившего на песок. Но почему же сразу противника? Дальнейшее должно было все прояснить.
Он был высокого роста. Я бы даже сказал очень высокого, если бы мне когда-то не посчастливилось столкнуться с холмистыми великанами. И все же он был в полтора раза выше меня и шире в плечах. И весом эдак под полтонны. Довольно крупный «малый». Настоящий жеребец. Вот только это был совсем не конь. Вернее не совсем конь. Жилистое тело бурого жеребца в области грудины там, где у обычных лошадей начиналась шея, было перевязано потертым коричневым поясом и переходило в поджарый мужской торс. Судя по всему, обладатель этого тела был довольно ловок, раз уж не отличался излишками сала. Честно говоря, сала на нем вообще не было, зато кентавр отличался обезжиренными, казавшимися вылитыми из тонких стальных нитей, мышцами. Наверняка, в скорости ему было не занимать. Возможно, меня подводило зрение, все-таки нас разделяло почти 60 метров, но я не видел на его оголенном торсе даже намеков на шрамы. Вдобавок ко всему за поясом у него с одной стороны висел меч, что подтверждало мое предположение о ловкости этого парня. Хотя и тут я мог ошибаться. Одно из двух, либо он был талантливым мечником, и его умение в фехтовании было такого, что еще никто не сумел ранить его, либо парень просто частенько от кого-то удирал, а меч нацепил для храбрости. В любом случае и тот, и другой вариант объясняли его атлетическое телосложение, а так же наличие меча. А еще помимо меча за поясом у парня среди кучи кармашков висела какая-то непонятная Г-образная штука. Сделана она была из металла и больше всего похожа была на замысловатую трубку с меньшего размера, но не меньшей замысловатостью рукояткой. Интересная вещица. Наверное, это был какой-то артефакт, вроде амулета на счастье. Счастливчик. Мне б тоже не мешало обзавестись каким-нибудь амулетом, да все денег не мог накопить. Тратил все на выпивку. На мгновенье я опустил глаза и подумал о том, как хорошо было бы взять и напиться так, чтобы вырубиться и больше не врубиться. А потом я вспомнил о кентавре и снова посмотрел на него. Не смотря на наступившее лето, солнце было скрыто за облаками и не слепило глаза. Тем не менее, я прищурился. Я молчал и не собирался ничего говорить. Сердце понемногу успокоилось, и я старался рассуждать трезво. Парень, скорее всего, либо начал бы разговор, либо ушел, либо, что было довольно забавно, точно так же взглядом изучал бы меня и молчал. Если бы не мое плохое настроение, то в таком случае я мог бы оценить всю комичность ситуации. Окажись я случайным зрителем, я бы самое меньше усмехнулся тому, что в такое время в таком месте эти придурки молча пялятся друг на друга. А потом я бы подумал о том, что, наверное, я тоже придурок раз черт знает как оказался здесь и теперь подглядываю за ними. Невольно, но я все-таки тихо усмехнулся.
Цитата
